Воспоминания немцев о войне на востоке. Из воспоминаний немецкого офицера о советском плене

Наша связь, наша разведка никуда не годились, при­чем на уровне офицерского состава. Командование не имело возможности ориентироваться во фронтовой обстановке, с тем чтобы своевременно принять нужные меры и снизить потери до допустимых границ. Мы, про­стые солдаты, разумеется, не знали, да и не могли знать истинного положения дел на фронтах, поскольку служи­ли просто-напросто пушечным мясом для фюрера и фа­терланда.

Невозможность выспаться, соблюсти элементар­ные нормы гигиены, завшивленность, отвратительная кормежка, постоянные атаки или обстрелы противника. Нет, о судьбе каждого солдата в отдельности говорить не приходилось.

Общим правилом стало: «Спасайся, как можешь!» Число убитых и раненых постоянно росло. При отсту­плении специальные части сжигали собранный урожай, да и целые деревни. Страшно было смотреть на то, что мы после себя оставляли, неукоснительно следуя гит­леровской тактике «выжженной земли».

28 сентября мы вышли к Днепру. Слава Богу, мост че­рез широченную реку был в целости и сохранности. Но­чью мы наконец добрались до столицы Украины Киева, он был еще в наших руках. Нас поместили в казарму, где мы получили довольствие, консервы, сигареты и шнапс. Наконец желанная пауза.

На следующее утро нас собрали на окраине города. Из 250 человек нашей батареи в живых осталось только 120, что означало расформирование 332-го полка.

Октябрь 1943 года

Между Киевом и Житомиром вблизи рокадного шос­се мы, все 120 человек, стали на постой. По слухам, этот район контролировали партизаны. Но гражданское на­селение было настроено к нам, солдатам, вполне дру­желюбно.

3 октября был праздник урожая, нам даже позволи­ли потанцевать с девушками, они играли на балалай­ках. Русские угощали нас водкой, печеньем и пирогами с маком. Но, самое главное, мы, смогли хоть как-то от­влечься от давящего груза повседневности и хотя бы выспаться.

Но неделю спустя снова началось. Нас бросили в бой куда-то километров на 20 севернее Припятских болот. Якобы там в лесах засели партизаны, которые наносили удары в тыл наступавшим частям вермахта и устраива­ли акции саботажа с целью создания помех войсковому снабжению. Мы заняли две деревни и выстроили вдоль лесов полосу обороны. Кроме того, в нашу задачу вхо­дило приглядывать за местным населением.

Мы с моим товарищем по фамилии Кляйн неде­лю спустя снова вернулись туда, где стояли на постое. Вахмистр Шмидт заявил: «Оба можете собираться в от­пуск домой». Слов нет, как мы обрадовались. Это было 22 октября 1943 года. На следующий день от Шписа (на­шего командира роты) мы получили на руки отпускные свидетельства. Какой-то русский из местных отвез нас на телеге, запряженной двумя лошадками, к рокадно­му шоссе, находившемуся за 20 километров от нашей деревни. Мы дали ему сигарет, а потом он уехал обрат­но. На шоссе мы сели в грузовик и на нем добрались до Житомира, а оттуда уже поездом доехали до Ковеля, то есть почти до польской границы. Там явились на фрон­товой распределительный пункт. Прошли санитарную обработку – в первую очередь надо было изгнать вшей. А потом с нетерпением стали дожидаться отъезда на родину. У меня было ощущение, что я чудом выбрался из ада и теперь направлялся прямиком в рай.

Отпуск

27 октября я добрался домой в родной Гросраминг, отпуск мой был по 19 ноября 1943 года. От вокзала и до Родельсбаха пришлось топать пешком несколько кило­метров. По дороге мне попалась колонна заключенных из концлагеря, возвращавшихся с работ. Вид у них было очень понурый. Замедлив шаг, я сунул им несколько си­гарет. Конвоир, наблюдавший эту картину, тут же наки­нулся на меня: «Могу устроить, что и ты сейчас с ними зашагаешь!» Взбешенный его фразой я бросил в от­вет: «А ты вместо меня зашагаешь в Россию недельки на две!» В тот момент я просто не понимал, что играю с огнем, – конфликт с эсэсовцем мог обернуться се­рьезными неприятностями. Но все на том и кончилось. Мои домашние были счастливы, что я живой и здоровый вернулся на побывку. Мой старший брат Берт служил в 100-й егерской дивизии где-то в районе Сталинграда. Последнее письмо от него было датировано 1-м января 1943 года. После всего виденного на фронте я сильно сомневался, что и ему может повезти так, как мне. Но именно на это мы и надеялись. Разумеется, мои роди­тели и сестры очень хотели знать, как мне служится. Но я предпочитал не вдаваться в детали – как говорится, меньше знают, крепче спят. Они и так за меня достаточ­но тревожатся. К тому же то, что мне выпало пережить, простым человеческим языком просто не описать. Так что я старался свести все к пустякам.

В нашем довольно скромном домике (мы занимали небольшой, сложенный из камня дом, принадлежавший лесничеству) я чувствовал себя как в раю – ни штурмо­виков на бреющем, ни грохота стрельбы, ни бегства от преследующего врага. Птички щебечут, журчит ручей.

Я снова дома в нашей безмятежной долине Родельсбах. Как было бы здорово, если бы время сейчас замерло.

Работы было хоть отбавляй – заготовка дров на зиму, например, да и многое другое. Тут я оказался как нель­зя кстати. Встретиться с моими товарищами не при­шлось – все они были на войне, им тоже приходилось думать о том, как выжить. Многие из нашего Гросрамин­га погибли, и это было заметно по скорбным лицам на улицах.

Дни проходили, медленно приближался конец моей побывки. Я был бессилен что-либо изменить, покончить с этим безумием.

Возвращение на фронт

19 ноября я с тяжелым сердцем прощался со своими домашними. А потом сел в поезд и поехал возвращать­ся на Восточный фронт. 21 числа я должен был прибыть назад в часть. Не позднее 24 часов необходимо было прибыть в Ковель на фронтовой распределительный пункт.

Дневным поездом я выехал из Гросраминга через Вену, с Северного вокзала, на Лодзь. Там мне предстоя­ло пересесть на поезд из Лейпцига с возвращавшимися отпускниками. А уже на нем через Варшаву прибыть в Ковель. В Варшаве к нам в вагон сели 30 вооруженных сопровождающих пехотинцев. «На этом перегоне наши поезда часто атакуют партизаны». И вот среди ночи уже на пути в Люблин послышались взрывы, потом ва­гон тряхнуло так, что люди свалились со скамеек. По­езд, еще раз дернувшись, остановился. Начался жуткий переполох. Мы, схватив оружие, выскочили из вагона посмотреть, что случилось. А случилось вот что – по­езд наехал на подложенную на путях мину. Несколько вагонов сошло с рельсов, и даже колеса сорвало. И тут по нам открыли огонь, со звоном посыпались осколки оконных стекол, засвистели пули. Тут же бросившись под вагоны, мы залегли между рельсами. В темноте было трудно определить, откуда стреляли. После того, как волнение улеглось, меня и еще нескольких бойцов отрядили в разведку – надо было пройти вперед и вы­яснить обстановку. Страшновато было – мы ждали за­сады. И вот мы двинулись вдоль полотна с оружием наготове. Но все было тихо. Час спустя мы вернулись и узнали, что несколько наших товарищей погибли, а кое-­кого и ранило. Линия была двухпутной, и нам пришлось дожидаться следующего дня, когда подогнали новый состав. Дальше добрались без происшествий.

По прибытии в Ковель мне было сказано, что остат­ки моего 332-го полка сражаются под Черкассами на Днепре в 150 километрах южнее Киева. Меня и еще не­скольких моих товарищей приписали к 86-му артполку, входившему в состав 112-й пехотной дивизии.

На фронтовом распределительном пункте я повстре­чал своего однополчанина Иоганна Реша, он тоже, ока­зывается, был в отпуске, а я-то думал, что он пропал без вести. Мы вместе отправились на фронт. Ехать при­шлось через Ровно, Бердичев и Извеково до Черкасс.

Сегодня Иоганн Реш живет в Рандэгге, неподале­ку от Вайдхофена, на реке Ибс, это в Нижней Австрии. Мы до сих пор не теряем друг друга из виду и регулярно встречаемся, раз в два года обязательно бываем друг у друга в гостях. На станции Извеково я встретил Германа Каппелера.

Он был единственный из нас, жителей Гросраминга, с которым мне довелось встретиться в России. Време­ни было мало, мы успели лишь обменяться парой слов. Увы, но и Герман Каппелер не вернулся с войны.

Декабрь 1943 года

8 декабря я был в Черкассах и Корсуне, мы снова участвовали в боях. Мне выделили пару лошадей, на ко­торых я перевозил орудие, потом радиостанцию в 86-м полку.

Фронт в излучине Днепра изгибался подковой, и мы находились на обширной равнине, окруженной холма­ми. Шла позиционная война. Приходилось часто менять позиции – русские на отдельных участках прорывали нашу оборону и вовсю палили по неподвижным целям. До сих пор нам удавалось отбрасывать их. В селах почти не осталось людей. Местное население давно покинуло их. Мы получили приказ открывать огонь по всем, кого можно заподозрить в связях с партизанами. Фронт, как наш, так и русский, вроде бы устоялся. Тем не менее по­тери не прекращались.

С тех самых пор, как я оказался на Восточном фронте в России, мы по воле случая не разлучались с Кляйном, Штегером и Гутмайром. И они, к счастью, пока остава­лись в живых. Иоганна Реша перевели в батарею тяже­лых орудий. Если выдавалась возможность, мы обяза­тельно встречались.

Всего в излучине Днепра у Черкасс и Корсуня в коль­цо окружения угодила наша группировка численностью 56 000 солдат. Под командование 112-й пехотной дивизии (генерал Либ, генерал Тровитц) были переведены остатки моей силезской ЗЗ2-й дивизии:

— ЗЗ1-й баварский мотопехотный полк;

— 417 -й силезский полк;

— 255-й саксонский полк;

— 168-й саперный батальон;

— 167-й танковый полк;

— 108-я, 72-я; 57-я, З2З-я пехотные дивизии; – остатки 389-й пехотной дивизии;

— З89-я дивизия прикрытия;

— 14-я танковая дивизия;

— 5-я танковая дивизия-СС.

Рождество мы отпраздновали в землянке при минус 18 градусах. На фронте было затишье. Мы сумели раз­добыть елку и парочку свечей. Прикупили в нашем во­енторге шнапса, шоколада и сигарет.

К Новому году нашей рождественской идиллии при­шел конец. Советы развернули наступление по всему фронту. Мы беспрерывно вели тяжелые оборонитель­ные бои с советскими танками, артиллерией и подраз­делениями «катюш». Ситуация с каждым днем станови­лась все более угрожающей.

Январь 1944 года

К началу года почти на всех участках фронта немецкие части отступали.А нам приходилось под натиском Красной Армии от­ходить, причем как можно дальше в тыл. И вот однажды буквально за одну ночь погода резко сменилась. Наступила небывалая оттепель – на термо­метре было плюс 15 градусов. Снег стал таять, превра­тив землю в непролазное болото.

Потом, как-то во второй половине дня, когда в оче­редной раз пришлось сменить позиции – русские на­сели, как полагается, – мы пытались оттащить пушки в тыл. Миновав какое-то обезлюдевшее село, мы вме­сте с орудием и лошадьми угодили в самую настоящую бездонную трясину. Лошади по круп увязли в грязи. Несколько часов кряду мы пытались спасти орудие, но тщетно. В любую минуту могли появиться русские танки. Несмотря на все наши усилия, пушка погружалась все глубже и глубже в жидкую грязь. Нам это оправданием служить вряд ли могло – мы обязаны были доставить к месту назначения доверенное нам военное имущество. Близился вечер. На востоке вспыхивали русские сиг­нальные ракеты. Снова послышались крики и стрельба. Русские были в двух шагах от этой деревеньки. Так что нам ничего не оставалось, как распрячь лошадей. Хотя бы конную тягу уберегли. Почти всю ночь мы провели на ногах. У коровника мы увидели наших, батарея заночевала в этом брошенном коровнике. Часа, наверное, в четыре утра мы доложили о прибытии и описали, что с нами стряслось. Дежурный офицер зао­рал: «Немедленно доставить орудие!» Гутмайр и Штегер попытались было возразить, мол, нет никакой возмож­ности вытащить увязшую пушку. Да и русские рядом. Лошади не кормлены, не поены, какой с них прок. «На войне невозможных вещей нет!» – отрезал этот него­дяй и приказал нам немедленно отправляться назад и доставить орудие. Мы понимали: приказ – есть приказ, не выполнишь – к стенке, и дело с концом. Вот мы, при­хватив лошадей, и зашагали назад, полностью сознавая, что есть все шансы угодить к русским. Перед тем как от­правиться в путь, мы, правда, дали лошадям немного овса и напоили их. У нас же с Гутмайром и Штегером уже сутки маковой росинки во рту не было. Но даже не это нас волновало, а то, как мы будем выкручиваться.

Шум боя стал отчетливее. Через не­сколько километров нам повстречался отряд пехотин­цев с офицером. Офицер поинтересовался у нас, куда мы путь держим. Я доложил: «Нам приказано доставить орудие, которое осталось там-то и там-то». Офицер вы­пучил глаза: «Вы что, совсем сдурели? В той деревне уже давно русские, так что поворачивайте назад, это приказ!» Вот так мы и выпутались.

Я чувствовал, что еще немного, и свалюсь. Но глав­ное – я был пока жив. По два, а то и три дня без еды, неделями не мывшись, во вшах с ног до головы, форма колом стоит от налипшей грязи. И отступаем, отступа­ем, отступаем…

Черкасский котел постепенно сужался. В 50 киломе­трах западнее Корсуня всей дивизией мы попытались выстроить линию обороны. Одна ночь прошла спокой­но, так что можно было поспать.

А утром, выйдя из лачуги, где спали, тут же поняли, что оттепели конец, а раскисшая грязь превратилась в камень. И вот на этой окаменевшей грязи мы заметили белый листок бумаги. Подняли. Оказалось, сброшенная с самолета русскими листовка:

Прочти и передай другому: Ко всем солдатам и офицерам немецких дивизий под Черкассами! Вы окружены!

Части Красной Армии заключили ваши дивизии в же­лезное кольцо окружения. Все ваши попытки вырваться из него обречены на провал.

Произошло то, о чем мы давно предупреждали. Ваше командование бросало вас в бессмысленные контратаки в надежде оттянуть неминуемую катастрофу, в которую вверг Гитлер весь вермахт. Тысячи немецких солдат уже погибли ради того, чтобы дать нацистскому руководству на короткое время отсрочить час распла­ты. Каждый здравомыслящий человек понимает, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Вы – жертвы неспособности ваших генералов и своего слепого по­виновения вашему фюреру.

Гитлеровское командование заманило всех вас в западню, из которой вам не выбраться. Единственное спасение – добровольная сдача в русский плен. Иного выхода нет.

Вы будете безжалостно истреблены, раздавлены гу­сеницами наших танков, в клочья расстреляны нашими пулеметами, если вы захотите продолжить бессмыс­ленную борьбу.

Командование Красной Армии требует от вас: сло­жить оружие и вместе с офицерами группами сдаваться в плен!

Красная Армия гарантирует всем добровольно сдав­шимся жизнь, нормальное обращение, достаточное пропитание и возвращение на родину после окончания войны. Но каждый, кто продолжит сражаться, будет уни­чтожен.

Командование Красной Армии

Офицер завопил: «Это – советская пропаганда! Не верьте тому, что здесь написано!» Мы даже не отдавали себе отчет, что уже в кольце.

В начале пути. Обучение. Под Курском. На Днепровском рубеже. Дух товарищества. Взаимоотношения с местным населением. О русских. Отношение со стороны соотечественников. Последние дни войны. Отношение к вождям.

На фото: Взвод из состава полка Westland, почти полностью уничтоженный в июле 1943 г. В живых остались только сам Мюнк (крайний справа в нижнем ряду) и старший унтер-офицер (в фуражке)

У меня был отличный пулемет, первоклассный второй номер и полно боеприпасов неважного качества. Обычно мы старались контролировать стрельбу и выпускать только короткие очереди. На этот раз, однако, количество вражеских солдат, перемещающихся напротив нас, было столь значительным, что требовалась стрельба длинными очередями. Это привело к перегреву ствола, и еще до того, как я успел поменять ствол, пулемет заклинило. Лакированный патрон застрял в раскаленном стволе... Предпринимая усилия, чтобы отладить пулемет, я забыл о том, что необходимо укрываться, и в этот момент мне показалось, что кто-то ударил меня молотком по плечу. Я не чувствовал боли, однако, к счастью, все еще мог двигать рукой.

Jan Munk

SS-Standartenobejunker

SS-Panzergrenadier Regiment Westland

5-я бронетанковая дивизия Wiking

В начале пути

Когда я был еще совсем мальчишкой, мы часто ездили в гости к очень хорошим друзьям моих родителей, которые жили на востоке Голландии близ германской границы. В 1935-м или 1936-м мы ездили в Германию на машине, так как мои родители и их друзья знали ресторанчик, где мы могли вкусить прекрасное блюдо из форели.

Стоял солнечный летний день, и когда мы въехали в маленький немецкий городок, в нем проходил какой-то фестиваль. Развевались флаги со свастикой, всюду висели плакаты, гирлянды и цветы, и городок выглядел восхитительно. Я видел группы марширующих и поющих ребят из Гитлерюгенда, и они казались такими счастливыми, что я стал думать о том, как все это прекрасно, пока мой отец не сказал своему другу: «Посмотри на этих нациствующих детей.

Это ужасно, они вырастут, и из них не выйдет ничего хорошего». Я просто не мог этого понять. Моя семья всегда была настроена антинацистски, но не антинемецки. Когда мой отец произнес эти слова о молодых немецких ребятах, которые маршировали и пели в таком счастливом расположении духа, приводя меня в восторг, у меня появились пронацистские чувства. Эти чувства окрепли, поскольку я часто был в несогласии со своим отцом, что и привело меня в SS-Waffen. Я стал белой вороной в семье, но моя мать, брат и сестры продолжали писать мне письма...

Обучение

Нам нравилось большинство наших командиров - командир отделения, командир взвода, командир роты - они нам не просто нравились, мы их уважали. Если мы мокли, мерзли и были измотаны, то мы знали - то же будет и с нашими командирами.

Помню только одного унтер-офицера, которого недолюбливали - это был капрал, который дурно обращался с фламандцами. Как-то в Рождественский вечер, когда он напился до потери сознания, мы завернули его в одеяло, стащили вниз по лестнице ногами вперед, бросили в одно из корыт для стирки и включили холодную воду. Вклеили ему по первое число, но его коллеги на это никак не отреагировали. После этого он вел себя гораздо пристойнее.

Обучение было сконцентрировано, в основном, на дисциплинарных моментах. Нам вдалбливали в голову, что приказам командира нужно подчиняться. Если твоим командиром был, например, всего лишь Oberschutze (по американским стандартам - рядовой 1-го класса), находящийся только на одну ступеньку выше тебя, это не имело никакого значения - он уже был твоим командиром.

Тем не менее, нам никогда не приказывали делать что-либо, лишенное всякого смысла, как, например, прыжок из окна без предварительной проверки его высоты над землей и пр. Однако, нам могли приказать залечь в заполненной водой канаве или в кустах ежевики, или плюхнуться в подтаявший мокрый снег... Бывало, это превращалось в состязание воли одного человека и воли всех остальных.

Это не означало, что наш дух хотели сломить, вовсе нет, это просто означало, что отданный нам приказ было необходимо выполнить. Как-то мы были на учениях посреди поля, которое было залито во время наводнения, затем замерзло, а после этого частично оттаяло - то есть, «идеальный вариант» для поиска укрытия. Сначала каждый старался не промокнуть, удерживаясь тело на весу на пальцах ног и ладонях, но по мере того, как иссякали силы, мы переходили на локти и колени.

В конце концов, мы поняли, насколько бесполезным занятием является неподчинение приказу, и стали плюхаться на землю всем телом. Мы даже начали баловаться, стараясь броситься на землю поближе к нашему унтер-офицеру и сбить его с ног. В итоге это нам удалось, и остальные унтера, которым удалось остаться сухими, от души посмеялись над ним.

Чистка и уборка были культом. Если вам говорили, что ваша комната, винтовка или униформа должны быть чистыми, это понималось совершенно буквально. Уборка обычно имела место по утрам в субботу. Начиналось с того, что все парни, ползая на четвереньках, скребли каменные полы длинных корридоров и лестницы. После того, как это было сделано (а удовлетворение требований командиров могло означать двух-трехкратное повторение уборки), мы приступали к уборке наших комнат.

Мы двигали кровати и шкафы, отскребая полы и стирая пыль со всех планок и полок. Окна оттирали влажными газетами. За всем этим следовала инспекция, и от ее результатов зависело то, как мы проведем наши выходные. Инспектировали не только комнаты, но и каждого солдата, его койку, постель и содержание шкафчика. Единственное, что не проверяли, - это солдатский ранец, в котором мы держали личные вещи, бумагу для письма, фотографии, письма из дома и т.п. Вскоре я пришел к выводу, что лучше иметь всего по два: две зубные щетки, две расчески, две бритвы, два носовых платка, две пары носков.

Однажды во время инспекции за ножкой шкафа была обнаружена спичка. Нам ничего не сказали, но в ту ночь около 23.00, когда мы все уже спали, нам приказали построиться с полной выкладкой и вынести одно одеяло. Когда мы построились, четырем парням приказали взять одеяло за углы, в центр положить спичку. Затем мы промаршировали около часа, после чего нам пришлось рыть яму размером 1х1х1 м, чтобы похоронить в ней спичку. На следующее утро все пошло так, как было прежде, как будто ничего не случилось.

В учебной части в Bad Töltz мы прошли вводный курс и получили звание Standartenoberjunker. Здесь как-то разгорелся горячий спор между одним из инструкторов и нашим датским товарищем. Спор шел вокруг насильственного союза между европейскими странами и Германией. Этот спор перерос во что-то более существенное, чем просто несогласие между двумя людьми - мы все вступили в дебаты.

Стало ясно, что многие «тевтонские» добровольцы отрицательно относятся к оккупации их стран Германией. Чувства разгорелись, и потребовалась жестикуляция. В тот самый вечер почти все кадеты-иностранцы пришили эмблемы в виде своих национальных флагов к левому рукаву. Обычно только некоторые из кадетов носили такие эмблемы... На следующий день никакой реакции от инструкторов или офицеров не последовало. Никто не жаловался, никто ничего не спрашивал, но через несколько дней офицер, который принял участие в споре, был переведен во фронтовую часть.

Что касается идеологической обработки, то я, разумеется, хорошо ее помню. Нам приказывали проработать определенные части книги Гитлера Mein Kampf и готовиться к ответам на вопросы к следующему занятию. Нам все это совсем не нравилось. Приходилось потратить немало своего свободного времени на то, к чему у нас не было особого интереса. Немалой проблемой был и языковый барьер.

Для большинства из нас было бы очень тяжело объяснить то, что мы прочли в этой книге, даже на родном языке. Ну а по-немецки мы даже не знали многих обычных слов и простых выражений. Мы понимали команды, мы знали немецкие названия всех составных частей нашего оружия и униформы, да и в городе у нас не было проблем, когда мы заказывали пива, какое-то блюдо или беседовали с кем-нибудь из местных. Но наш словарь не включал в себя какие-либо политические термины.

В учебной части мы также изучали Weltanshaung - философию и политику. Нашего инструктора звали Weidemann (Вайдеманн). Он также использовал Mein Kampf, но вникал в эту книгу значительно глубже. Опять же, это нам не очень нравилось, но благодаря этому возникали интересные моменты.

В нашей комнате среди восьми кадетов был голландец из города Nijmegen по имени Frans Goedhart (Франс Гедхарт). Он уже был кадровым сержантом СС и носил золотой Германский Крест. Мы точно не знали, за что он получил этот орден. Каждый вечер, когда нам приходилось выполнять домашние задания, он находил возможность выбираться в город. Появлялся он незадолго перед отбоем, спрашивал, что задали на завтра, просматривал свои заметки и ложился спать. На другой день он всегду уверенно отвечал на все вопросы.

Наш инструктор мог назначить одного из нас на роль идеологического врага, например, коммуниста, тогда когда сам он представлял члена НСДАП, готового постоять за интересы партии и Фатерлянда. Обычно он быстро побеждал нас в идеологическом споре. Однако, как-то он сказал Гедхарту, что тот будет играть в дискуссии роль английского газетного репортера. Гедхарт уверенно победил, а Вайдеманн совершено потерял самообладание и выглядел полным дураком.

Под Курском

Приказ выступать пришел 11 июля 1943 года. Мы отправились в путь ранним вечером, двигались всю ночь, днем спали. Каждый день мы старались выглядеть по-другому, чтобы смешать карты тем, кто мог отслеживать наши перемещения: то мы выставляли все наше вооружение напоказ, то прятали его. Один день мы носили гимнастерки, другой - кителя, третий - были в камуфляже. Мы даже меняли опознавательные знаки нашей дивизии на грузовиках. Русские партизаны, должно быть, терялись в догадках, стараясь понять, какие части были на марше...

Наконец мы прибыли на место и развернулись, разбившись на небольшие группы. Когда вы в таком боевом порядке, не имеешь и малейшего понятия о том, что происходит с такими же как ты справа или слева. Наша рота наткнулась на колонну грузовиков с солдатами Вермахта, которых, судя по всему, русские выбили с оборонительных позиций.

По мере продвижения вперед мы отказались от использования грузовиков из-за артиллерийского огня противника. Мы спрыгнули на землю и пошли пешком. Дорога была проселочной, грунт был мягкий и песчанистый, что делало наш марш, особенно с тяжелым пулеметом на плечах, очень утомительным. Я уже был без сил, когда наш командир догнал меня и взял у меня пулемет, чтобы дать мне отдохнуть какое-то время. Все это время он призывал нас двигаться как можно быстрее, потому что в нас была срочная необходимость.

В конце концов мы заняли оставленные кем-то позиции, и наступила передышка. Позиции, которые мы заняли, были превосходными: траншеи и блиндажи были хорошо выкопаны и обустроены. Должно быть, русские атаковали здесь большими силами и довольно неожиданно, поскольку в блиндажах мы нашли множество нераспакованных посылок и огромное количество всякого снаряжения и припасов.

Мы хорошо провели время, выбирая себе новые носки, белье и пр. Посреди это праздника жизни появился вестовой из штаба роты с таким посланием: «Мюнк и его второй номер - немедленно прибыть в штаб». Я был вне себя, поскольку приходилось оставлять все это богатство и идти к командиру роты. Когда мы добрались до него, он приказал занять огневую позицию в траншее для обороны штаба.

Это было около 15.00. Примерно в 17.00 привели пленного, который сообщил, что русские, поддерживаемые танками, пойдут в атаку рано утром 19 июля. И он сказал правду! Вскоре стало ясно, что эта атака довольно успешна: я увидел русских пехотинцев перемещающихся справа налево прямо напротив моего окопа. У меня был MG34 - превосходный пулемет, очень надежный и высокоточный.

Мой второй номер был румыном - сыном фермера. Он неважно говорил по немецки, но его желание помогать мне было выше среднего, как и его физическая сила. Там, где любой другой второй номер нес два ящика с патронами, он нес четыре и при этом не отставал. В Германии в то время не хватало латуни, поэтому патроны для винтовок и пулеметов делали из стали, а затем лакировали, чтобы предотвратить появление ржавчины...

Итак, я был на месте. У меня был отличный пулемет, первоклассный второй номер и полно боеприпасов неважного качества. Обычно мы старались контролировать стрельбу и выпускать только короткие очереди. На этот раз, однако, количество вражеских солдат, перемещающихся напротив нас, было столь значительным, что требовалась стрельба длинными очередями.

Это привело к перегреву ствола, и еще до того, как я успел поменять ствол, пулемет заклинило. Лакированный патрон застрял в раскаленном стволе... Предпринимая усилия, чтобы отладить пулемет, я забыл о том, что необходимо укрываться, и в этот момент мне показалось, что кто-то ударил меня молотком по плечу. Я не чувствовал боли, однако, к счастью, все еще мог двигать рукой.

Затем я услышал шум справа от себя и увидел, что мой второй номер спрыгнул в траншею, словно собираясь поднять еще один ящик с патронами. На самом деле, пуля попала ему в левый висок и убила его наповал. Похоже было, что выстрел был откуда-то слева. Глядя туда, я рассмотрел русских в коричневой униформе.

Поскольку мой пулемет вышел из строя, я несколько раз выстрелил в ту сторону из своего пистолета, а затем побежал прочь по дну траншеи. Вскоре я наткнулся на нескольких солдат СС, которых я определил как штабных работников, поваров и интендантов. Они не были настоящими фронтовиками, поэтому не стоило удивляться тому, что никто из них не знал, что делать. На земле лежал командир нашей роты.

Парни сказали, что его убили, но я решил взглянуть на него поближе. Пуля вошла ему в голову рядом с левым ухом. Рана выглядела смертельной, и я решил, что он и правда был мертв, но он зашевелился. Парни показали на какую-то траншею и сказали мне, что они хотели добраться по ней до штаба батальона. Я подхватил своего командира и уже собрался следовать за ними, но тут он сумел сказать мне, чтобы я шел не за ними, а вперед, туда, где располагалась соседняя с нами противотанковая часть.

Парни сказали мне, что офицер в горячке, и не обратили на его слова никакого внимания. Я и еще один голландец решили, что он говорит дело. Я положил его руку себе на плечи и тронулся в путь, но каждый раз, когда он слышал выстрел, он предпринимал попытку идти сам и наступал мне на пятки, и, в конце концов, мы свалились на землю. Мой голландский товарищ получил ранение в бедро и сам двигался еле-еле. Проще всего оказалось просто нести моего командира, перекинув его через плечо.

Приятного тут было мало, поскольку мое раненое плечо начало болеть, но мы продолжали движение. Мой товарищ плелся за мной, при этом за ним на некотором расстоянии шло несколько русских, которые держали его на мушке! Они были так же перепуганы и растеряны, как и мы, и в итоге оказалось достаточным одного выстрела, чтобы вынудить их спрятаться...

В какой-то момент я остановился, чтобы перевести дух. Это позволило моему командиру открыть свой планшет и показать мне, куда мы направлялись. Я хотел верить, что он прав, хотя кроме нас троих и горстки следовавших за нами русских, не было видно вообще никого. Мы уткнулись в конец траншеи и продолжили нас путь уже по верху, пока я не увидел кучку деревьев, где, по словам командира, находилась наша противотанковая часть. Сразу за этим мы свалились в большую воронку и укрылись в ней.

Я сказал голландцу, чтобы он помог мне, поскольку я окончательно выбился из сил. Теперь он нес командира, а через полчаса подъехал Volkswagen, чтобы подобрать нас. Меня отвезли на перевязочный пункт, рану обработали и сказали, к моему облегчению, что рана была неглубокая, и обошлось без серьезных повреждений. Здесь я столкнулся еще раз со своим взводным, который рассказал мне грустную историю: практически вся рота погибла, когда рано утром ее позиции смяли русские танки. После этого меня перевезли в госпиталь, находящийся в Днепропетровске.

К 23 августа 1943 года я поправился и получил отпуск домой. Когда я прибыл домой, я увидел там посылку с Железным Крестом 2-й степени. Смутившаяся мать отдала мне мою награду вместе с сопроводительным письмом от моей роты...

На днепровском рубеже

К этому времени многие из ребят в нашем подразделении уже были чужаками, - в основном, это были румыны. Наша обронительная линия шла вдоль Днепра. Местность была открытой, поросшей кустарником и мелколесьем с редкими рощицами. Русские предприняли несколько попыток атаковать через эту благоприятную, с их точки зрения, полосу, но каждый раз нам удавалось обить их атаки. По ночам они не могли передвигаться, не создавая шума, поэтому особых проблем у нас не было.

2 ноября 1943 года мы чувствовали, что что-то должно произойти, так как слышали, как русские распевают песни и вообще шумят. Другими словами, они выпили свой водочный рацион, который должен был прибавить им храбрости перед атакой. Само собой, в 18.00 мы получили информацию о том, что атака вот-вот начнется. На тот момент я командовал отделением и тут же отправил всех из блиндажа в окопы.

Все ушли, кроме одного румына, который сказал мне, что кто-то прихватил его каску, а та, которая осталась, была ему маловата. Он хотел остаться, чтобы охранять блиндаж. Я сказал ему все, что думал по этому поводу, отдал ему свою каску и покинул блиндаж, имея на голове только кепи. Затем я присоединился к своему второму номеру, который уже был рядом с пулеметом.

Началась атака, более ожесточенная, чем обычно, но мы вновь отбили ее. Как обычно, в этот момент наша артиллерия начала обстрел, перекрывая находящимся под огнем пулеметов русским путь к отступлению. На этот раз снаряды падали совсем недалеко от нас. Я услышал, как слева от нас раздались взрывы - один поодаль от нас, другой вообще довольно близко. Третий «попал в точку».

Он взорвался прямо перед нами и разнес наш пулемет. Мы на мгновение запоздали с тем, чтобы броситься на дно траншеи. Показалось, что какая-то огромная тяжесть толкнула меня вниз. Мой второй номер начал ругаться, крича, что мерзавцы оторвали ему нос. Но все было не так плохо - крошечный осколок проткнул его нос поперек, и кровь хлестала из него, как из зарезанной свиньи. Мы решили переместиться в блиндаж, чтобы я мог перевязать его.

К моему удивлению я обнаружил, что не могу двигаться. Я было подумал, что просто отсидел себе ноги, когда находился на корточках. Когда упал следующий снаряд, меня швырнуло на дно окопа так сильно, что я расцарапал себе лицо об землю. Я закричал своему товарищу, чтобы он не был олухом и успокоился. Он помог мне добраться до блиндажа, однако, уже на месте, он сказал, что даже не прикасался ко мне и, во всяком случае, не подталкивал. Мне пришло в голову, что тут что-то не так.

Я не чувствовал под собой ног, поэтому расстегнул ремень, нижние пуговицы кителя и стал ощупывать спину. Вроде, ничего необычного я не обнаружил. Я спустил брюки, исследовал ноги, но опять ничего не нашел. Я занялся перевязкой своего товарища. Затем мы выкурили по сигарете, и я почувствовал, что мне жарко - я просто обливался потом. Я снял кепи, и кровь полилась по моему лицу. Я нащупал рану на голове и понял, почему мои ноги не работают...

Через какое-то время меня перетащили вдоль траншеи на место, где она была настолько широка, чтобы в ней поместились носилки. Затем меня отнесли на сборный пункт раненых, где я остался дожидаться транспорта для отправки в тыл. Раненых там хватало... Русские вновь пошли в атаку, и все раненые, способные носить оружие, вернулись в окопы. Те, кто остался, должны были позаботиться сами о себе. Нам раздали ручные гранаты, автоматы и пожелали удачи. Мы все поняли. Чтобы отвезти нас в тыл, потребовалось бы немало людей, но взять их было неоткуда.

Русские открыли по нам огонь - мы начали отстреливаться. Они бросали в нас гранаты - мы тоже швыряли в них гранаты. К счастью, части Вермахта, поддерживаемые легкими танками, перешли в атаку. Мы не потеряли ни одного раненого, хотя некоторые, включая меня, получили новые ранения, слава Богу, довольно легкие. После этого меня перетащили в какой-то блиндаж, занимаемый солдатами Вермахта. Это был глубокий бункер с хорошо защищенным входом и очень толстым перекрытием. Внутри стояли столы и легкие стулья. Играло радио, и все выглядело почти как на пропагандистской картинке...

Во время нашей контратаки было взято в плен несколько пленных. Их использовали, как обычно, для подноса боеприпасов и для транспортировки раненых. Чтобы добраться до перевязочного пункта, нам пришлось пересечь довольно плоское открытое поле. Противник обстреливал это пространство, и после каждого разрыва пленные русские бросали носилки, на которых лежал я, и искали укрытие.

Тот парень, который был со стороны головы, проявлял бóльшую заботливость и опускал носилки осторожно. К этому моменту у меня страшно разболелась голова, и то, что носилки бросали на землю, не улучшало моего состояния. Я сказал тому парню, который был со стороны ног, что если он бросит меня еще раз, я его пристрелю. Я предупредил его пару раз. После каждого предупреждения он становился осторожнее, но вскоре опять бросил носилки. В конце концов, я вытащил свой пистолет и выстрелил у него над головой. После это все пошло как по маслу.

Дух товарищества

Я прибыл в городок Ellwangen из краковского госпиталя 4 июня 1944 года. Думаю, что время, которое я провел в этом городе, было самым лучшим за весь период моей службы в SS-Waffen благодаря части, в которую я попал. Я оказался в 3-й роте 5-го Учебного Запасного Батальона.

Нашего командира роты боялись все остальные офицеры. Если между ним и другим офицером что-то случалось, он ждал до субботы. Субботними вечерами мы ходили в кино. После кино он выжидал, пока рота, командир которой в чем-то досадил ему, не покинет кинозал. Мы ждали какое-то время, а затем следовали за ними. Маршируя, все роты что-то пели. В тот момент, когда мы начинали обгонять идущую перед нами роту, маршируя быстрее, чем парни из этой роты, и распевая другую песню громче, чем они, наши конкуренты сбивались с шага и начинали петь невпопад. Это означало, что их командиру достанется за подобные огрехи.

В большинстве случаев такие действия предпринимались, если между командирами рот или солдатами разных рот были какие-то трения. В этом была и своя положительная сторона. Другая рота после такого происшествия начинала относиться к обучению с бóльшим энтузиазмом, они лучше маршировали и пели, но ни одна из рот не могла побить ту, в которой служил я. Это неповторимое чувство - маршировать строем все как один, участвовать в строевой подготовке на плацу, когда все движения осуществляются настолько синхронно, что каждое из них сопровождается одни четким щелчком...

Взаимоотношения с мирным населением

В общем, когда люди говорят об СС, они имеют ввиду концлагеря, жестокое убийство военнопленных и гражданских. Мы все знаем о полицейских, которые крайне плохо обращались с людьми. Мы знаем о тех, кто убивал и пытал, мы знаем об армиях, которые совершали военные преступления, но все это не значит, что каждый, кто носил военную форму, был зверем...

Ужасно то, что когда речь идет об СС, всех считают мерзавцами - и Algemeine-SS, и Waffen-SS. Войска SS-Waffen состояли из добровольцев. Это были солдаты с минимальным уровнем политических предпочтений, тогда как в SS-Algemeine было полно членов нацистской партии, а не солдат. Большинство тех, кто говорит об СС, в реальности имеет в виду Algemeine. Мы, воевавшие в SS-Waffen, были просто солдатами, может быть, немного выше уровнем, чем средний солдат Вермахта, но это, вероятно, было связано с тем, что мы все были добровольцами.

Например, в Аполиновке, к северу от Днепропетровска, местное русское население лечилось у нашего голландского доктора, гауптштурмфюрера СС, совершенно бесплатно. В другой раз мы стояли близ Лозовой, и прошел слух, что нас перебросят во Францию или Италию. Через какое-то время мы получили приказ сделать деревянные сани, чтобы обеспечить себя транспортными средствами.

Мы все запланировали заранее: нашему отделению было необходимо сделать четверо больших саней. Мы знали, что дед, проживавший в одном из местных хуторов, собирался строить дом для своей дочери, и, имея всего лишь топор, сумел вытесать отличный прямоугольный брус из поваленного ствола. Мы поторговались с ним и выкупили этот брус за два армейских одеяла, 20 рублей, сигареты и несколько швейных игл и кремней. У нас была пила, и в мгновение ока мы сколотили четверо саней, а остатки бруса загнали другим отделениям.

Однако, на другой день румын, который немного говорил по-русски и использовался нашей ротой в качестве переводчика, посмеиваясь над нами, сообщил, что приходила жившая с дедом бабка для разговора с командиром роты. По его словам, она жаловалась на то, что ее дед вкалывал несколько недель, чтобы вытесать брус, а теперь его забрали какие-то солдаты из нашей роты.

Если бы наш унтерштурмфюрер принадлежал к тому типу офицеров СС, каким их обычно изображают, он бы просто пристрелил бабку. Вместо этого мы получили приказ явиться к командиру и объяснить свое поведение. Мы не сказали ни слова об одеялах, так это было армейское имущество, но признались во всем остальном. Командир решил, что мы можем оставить сани у себя, так как брус все равно уже распилили, но приказал отдать старикам еще 40 сигарет и 10 рублей. Вот вам и бесчеловечное обращение с местными со стороны военнослужащих SS-Waffen!

Мы часто менялись с местными продуктами в обмен на их яйца, жареную картошку и соленые огурцы. На этом уровне общение с местными разрешалось, но какие-либо сексуальные контакты с русскими женщинами были строжайше запрещены. Следовать этому приказу было несложно, поскольку я не встретил ни одной привлекательной женщины. Что касается фигуры, то мы могли только догадываться о том, что было спрятано под всем этим множеством юбок.

О русских

С нашей точки зрения русских солдат считали немного большей ценностью, чем скот, отправляемый на убой. Они шли в бой, несмотря на потери. Приведу пример.

Однажды мы стояли на краю леса. Затем мы увидели русских, которые вытаскивали из-за деревьев что-то вроде противотанкового орудия. Это не было орудие большого калибра, но стрелять из него точно было можно. Рядом с ним было человек пять русских - мы видели, как они разворачивают орудие, заряжают его и готовятся открыть огонь. Мы открыли огонь и перестреляли их.

Еще одна группа вышла из-за деревьев. Без спешки, как будто это была воскресная прогулка, они подошли к орудию. Все повторилось сначала: мы и этих перестреляли. Появился еще один расчет - мы перестреляли и этих ребят, после чего они оставили орудие в покое. Это было что-то такое, чего мы не могли понять. Казалось, эти люди сознательно совершают самоубийство...

Больше всего мы боялись не гибели, не ранения, а плена. Русские могли вести себя просто по-звериному. Как-то к нам попал молоденький русский дезертир, которого мы держали у себя в подразделении, поскольку он был интеллигентен, помогал нам и знал немало немецких слов. Короче говоря, он представлял из себя необходимую нам дополнительную пару рук.

Иногда ночами он уходил на другую сторону фронта и возвращался с несколькими соотечественниками, которых ему удавалось убедить дезертировать. Как-то утром он не вернулся. Мы решили, что он просто опять присоединился к своим. Через несколько дней мы отбили у русских какую-то деревню. Посреди деревни росло дерево, где мы и наткнулись на нашего «Ивана». Кто-то хорошо знакомый с медициной вытащил из него кишки - все до конца - и обмотал их вокруг дерева...

Отношение со стороны соотечественников

Во время моего первого отпуска в Голландии, приехав на вокзал моего родного города Лейден, я распрощался с другим голландцем, с которым я провел много времени в поезде. Он направлялся в Алкмаар, город в 65 километрах к северу от Лейдена. Несколько месяцев спустя я услыхал такую историю.

Когда он приехал в Алкмаар, первым делом он пошел к парикмахеру, чтобы привести себя в порядок перед тем, как встретиться с родителями. Когда он сидел в парикмахерском кресле, подпольщики разрядили автомат Sten ему в спину. Ну а я старался не рисковать. Если я ехал в поезде или на автобусе, я всегда опирался спиной на стену или на окно, поскольку в противном случае попутчики прожгли бы мою форму своими сигаретами или изрезали бы ее бритвой.

В тот первый отпуск я хотел повидаться с семьей голландского парня, который погиб на фронте. Поскольку его дом был неподалеку от Лейдена, я отправился туда на велосипеде. Было прохладно, и я одел свою старую мотоциклетную куртку - отличную, сделанную под мой размер черную кожаную куртку. Полагаю, я был похож на одного из этих зловеще выглядевших гестаповцев, какими их показывают в фильмах о войне.

Я проехал длинный путь, и тут мне пришлось перенести велосипед на плече по трамвайному мосту. Я прошел мост наполовину, и тут кто-то выстрелил в меня. Я бросил велосипед на землю и достал свой пистолет (обычно отправляясь в отпуск, мы брали с собой только штык, но, наслушавшись разных историй, я решил, что разумным будет взять с собой что-нибудь посерьезней). Прозвучал второй выстрел. Я не видел, кто и откуда в меня стреляет, поэтому самому мне стрелять не имело смысла. Так или иначе, больше выстрелов не последовало...

Последние дни войны

В начале апреля 1945 года вся Junkerschule была перемещена в район Todnau (Шварцвальд), чтобы принять участие в формировании дивизии Nibelungen (38-я гренадерская дивизия СС). Мне дали под начало роту военнослужащих Фольксштурма - мальчишки и пожилые люди, которых, в основном, обучали использованию фаустпатронов. Но эта новая дивизия так и не вступила в строй. Не было оружия, и боевой дух подразделения был очень низок. Тем не менее, я все еще искренне считал, что Германия выиграет войну. Всего через несколько дней мы отправили фольксштурмовцев домой, и дивизия Nibelungen развалилась...

Мы вернулись в Bad Töltz. Здесь мы получили приказ отыскать свои дивизии и вернуться в строй. Я служил в дивизии Wiking, которая в это время вела тяжелые бои в районе города Graz. Наша попытка (я был еще с тремя голландцами в звании SS-Stardantenoberjunker) добраться до своих была сопряжена с большими опасностями.

Конечно, у нас были пропуска, но путешествовать в тот момент времени было рискованным занятием. В воздухе господствовали союзники, которые стреляли по всему, что двигалось - даже по велосипедистам. Срок действия наших проездных документов быстро истек, а отряды эсэсовских маньяков - не из SS-Waffen, а из Algemeine - носились по улицам, вешая и расстреливая тех, кого считали дезертирами. Я сам видел солдат из SS-Waffen, повешенных на деревьях и фонарных столбах.

Однако, удача была с нами, и 4-го апреля мы наткнулись на штандартенфюрера СС, который нашел нам применение. Этот офицер имел бланки приказов, подписанных лично Гиммлером. Они давали ему возможность делать все, что заблагорассудится. На протяжении последующих двух недель мы конфисковывали все возможное снаряжение у тех воинских частей, которые попадались нам на пути, и складировали его на фермах для последующего использования в партизанской войне отрядами Werwolf.

Этот относительно безопасный период закончился 29 апреля. Штандартенфюрер переместил нас в в городок Landshut, где мы встретились с гауляйтером - местным нацистским лидером. Мне дали под началу группу рвущихся в бой мальчишек из Трудового Корпуса, все возрастом от 16 до 17 лет, чтобы я научил их пользоваться фаустпатронами. 1 мая в районе Eggenfelden , близ Vilsbiberg, я вышел с своими парнями на опушку леса. Нам предстояло удерживать в этом месте оборонительную позицию.

Вскоре мы увидели с десяток американских танков, приближающихся к нам в единой колонне вдоль узкой дороги. Мне удалось подбить головную машину, но так как я понимал, что наше положение безнадежно, я отправил всех парней искать дорогу домой. Они рыдали из-за крушения своих надежд: им так и не удалось понюхать пороху.

Отношение к вождям

Все, что я могу сказать относительно политических лидеров, - это то, что мы верили всему, что говорил Гитлер, и я верил в то, что Германия победит в войне, вплоть до марта 45-го. Я окончательно удостоверился в том, что война проиграна, когда мы услашли о том, что Гитлер мертв. Что касается самого Гитлера, я считал его настоящим мужиком. Он был всего лишь капралом, когда получил Железный Крест 1-й степени на Первой Мировой войне.

В те времена это было немалым достижением. Когда он произносил своий речи на съездах и митингах, ему удавалось захватить аудиторию. У него была способность завести нас так, что мы верили всему, что он говорил, и пылали энтузиазмом. Все, кого я встречал, уважали Гитлера и верили ему, и сам я разделял это мнение и чувство.

О Гиммлере я могу сказать то, что он не был настоящим мужиком. Он оставлял впечатление человека, которому нельзя было доверять, и он определенно не был ярким представителем арийской расы господ ни внешне, ни по своему характеру. Мы считали, что Гиммлер выглядел слишком жалким для того, чтобы командовать SS-Waffen…

Заключительное слово

Я весьма сожалею, что стал частью режима, который создал концлагеря и приказывал устраивать резню. Но я, мои товарищи и те немцы, с которыми я беседовал, ничего не знали об этом. Звучит слабым аргументом, но ведь это правда...

Во время моего последнего отпуска отец сказал мне, что верит сведениям об уничтожении евреев в концлагерях. Я сказал ему, что в Junkerschule в Bad Töltz работало много заключенных из Дахау. Они были одеты в черно-голубые полосатые робы, трудились в качестве садовников и убирали на дорогах. Когда мы проходили мимо, они были обязаны встать в сторону и снять свои шапки, и ничего больше.

Если бы кто-то из нас осмелился хотя бы тронуть одного из них, они бы имели право пожаловаться своему капо, и этот человек получил бы взыскание. Им выдавали по три сигареты в день, нам выдавали по две. Кроме того, утром они начинали работу позднее нас и не выглядели изможденными. Я должен был верить своему отцу или собственным глазам? Конечно, теперь я знаю, что все это было несусветным обманом, но в то время никто из нас не имел понятия об этом.

Советы и западные союзники объединились и победили. Все, сделанное дурным образом, все, сделанное неправильно, свалили на побежденных. Я целиком признаю, что нацистская Германия должна была исчезнуть, так как нельзя простить зверства, совершенные с одобрения правительства, которое знало обо всем. Но я помню возмущение цивилизованного мира, когда Германия бомбила Варшаву и Роттердам в начале войны - это назвали дикостью. Тем не менее, всего несколько лет спустя союзники прибегли к той же практике, когда обрушили бомбы на немецкие города.

У меня нет сожалений по поводу того, что я вступил в SS-Waffen. Я благодарен судьбе за то, что испытал это чувство братства, и горжусь тем, что принадлежал к людям, для которых верность друг другу была незыблемой. Я помню те времена, когда каждый европеец соглашался с тем, что коммунизм является злом. Все знали о сибирских лагерях для политзаключенных и регулярных чистках, которые Сталин устраивал для тех коммунистов, которые не следовали его линии. Я верил в это тогда, верю и сейчас в то, что был прав в своих устремлениях бороться с этой системой.

По книге Gordon Williamson. Loyalty is my honour (Моя честь - верность). London, 1995

Перевод и лит.обработка: Владимир Крупник; jge,kbrjdfyj d bplfybb Diletant

Немецкие солдаты о русских.

Из книги Роберта Кершоу «1941 год глазами немцев»:

«Во время атаки мы наткнулись на легкий русский танк Т-26, мы тут же его щелкнули прямо из 37-миллиметровки. Когда мы стали приближаться, из люка башни высунулся по пояс русский и открыл по нам стрельбу из пистолета. Вскоре выяснилось, что он был без ног, их ему оторвало, когда танк был подбит. И, невзирая на это, он палил по нам из пистолета!» /Артиллерист противотанкового орудия/

«Мы почти не брали пленных, потому что русские всегда дрались до последнего солдата. Они не сдавались. Их закалку с нашей не сравнить…» /Танкист группы армий «Центр»/

После успешного прорыва приграничной обороны, 3-й батальон 18-го пехотного полка группы армий «Центр», насчитывавший 800 человек, был обстрелян подразделением из 5 солдат. «Я не ожидал ничего подобного, – признавался командир батальона майор Нойхоф своему батальонному врачу. – Это же чистейшее самоубийство атаковать силы батальона пятеркой бойцов».

«На Восточном фронте мне повстречались люди, которых можно назвать особой расой. Уже первая атака обернулась сражением не на жизнь, а на смерть». /Танкист 12-й танковой дивизии Ганс Беккер/

«В такое просто не поверишь, пока своими глазами не увидишь. Солдаты Красной Армии, даже заживо сгорая, продолжали стрелять из полыхавших домов». /Офицер 7-й танковой дивизии/

«Качественный уровень советских летчиков куда выше ожидаемого… Ожесточенное сопротивление, его массовый характер не соответствуют нашим первоначальным предположениям» /Генерал-майор Гофман фон Вальдау/

«Никого еще не видел злее этих русских. Настоящие цепные псы! Никогда не знаешь, что от них ожидать. И откуда у них только берутся танки и все остальное?!» /Один из солдат группы армий «Центр»/

«Поведение русских даже в первом бою разительно отличалось от поведения поляков и союзников, потерпевших поражение на Западном фронте. Даже оказавшись в кольце окружения, русские стойко оборонялись». /Генерал Гюнтер Блюментритт, начальник штаба 4-й армии/

71 год назад гитлеровская Германия напала на СССР. Каким оказался наш солдат в глазах врага - солдат немецких? Как выглядело начало войны из чужих окопов? Весьма красноречивые ответы на эти вопросы можно обнаружить в книге, автор которой едва ли может быть обвинен в искажении фактов. Это «1941 год глазами немцев. Березовые кресты вместо железных» английского историка Роберта Кершоу, которая недавно опубликована в России. Книга практически целиком состоит из воспоминаний немецких солдат и офицеров, их писем домой и записей в личных дневниках.

Вспоминает унтер-офицер Гельмут Колаковски: «Поздним вечером наш взвод собрали в сараях и объявили: «Завтра нам предстоит вступить в битву с мировым большевизмом». Лично я был просто поражен, это было как снег на голову, а как же пакт о ненападении между Германией и Россией? Я все время вспоминал тот выпуск «Дойче вохеншау», который видел дома и в котором сообщалось о заключенном договоре. Я не мог и представить, как это мы пойдем войной на Советский Союз». Приказ фюрера вызвал удивление и недоумение рядового состава. «Можно сказать, мы были огорошены услышанным, - признавался Лотар Фромм, офицер-корректировщик. - Мы все, я подчеркиваю это, были изумлены и никак не готовы к подобному». Но недоумение тут же сменилось облегчением избавления от непонятного и томительного ожидания на восточных границах Германии. Опытные солдаты, захватившие уже почти всю Европу, принялись обсуждать, когда закончится кампания против СССР. Слова Бенно Цайзера, тогда еще учившегося на военного водителя, отражают общие настроения: «Все это кончится через каких-нибудь три недели, нам было сказано, другие были осторожнее в прогнозах - они считали, что через 2-3 месяца. Нашелся один, кто считал, что это продлится целый год, но мы его на смех подняли: «А сколько потребовалось, чтобы разделаться с поляками? А с Францией? Ты что, забыл?»

Но не все были столь оптимистичны. Эрих Менде, обер-лейтенант из 8-й силезской пехотной дивизии, вспоминает разговор со своим начальником, состоявшийся в эти последние мирные минуты. «Мой командир был в два раза старше меня, и ему уже приходилось сражаться с русскими под Нарвой в 1917 году, когда он был в звании лейтенанта. «Здесь, на этих бескрайних просторах, мы найдем свою смерть, как Наполеон», - не скрывал он пессимизма... Менде, запомните этот час, он знаменует конец прежней Германии».

В 3 часа 15 минут передовые немецкие части перешли границу СССР. Артиллерист противотанкового орудия Иоганн Данцер вспоминает: «В самый первый день, едва только мы пошли в атаку, как один из наших застрелился из своего же оружия. Зажав винтовку между колен, он вставил ствол в рот и надавил на спуск. Так для него окончилась война и все связанные с ней ужасы».

Захват Брестской крепости был поручен 45-й пехотной дивизии вермахта, насчитывавшей 17 тысяч человек личного состава. Гарнизон крепости - порядка 8 тысяч. В первые часы боя посыпались доклады об успешном продвижении немецких войск и сообщения о захвате мостов и сооружений крепости. В 4 часа 42 минуты «было взято 50 человек пленных, все в одном белье, их война застала в койках». Но уже к 10:50 тон боевых документов изменился: «Бой за овладение крепостью ожесточенный - многочисленные потери». Уже погибло 2 командира батальона, 1 командир роты, командир одного из полков получил серьезное ранение.

«Вскоре, где-то между 5.30 и 7.30 утра, стало окончательно ясно, что русские отчаянно сражаются в тылу наших передовых частей. Их пехота при поддержке 35-40 танков и бронемашин, оказавшихся на территории крепости, образовала несколько очагов обороны. Вражеские снайперы вели прицельный огонь из-за деревьев, с крыш и подвалов, что вызвало большие потери среди офицеров и младших командиров».

«Там, где русских удалось выбить или выкурить, вскоре появлялись новые силы. Они вылезали из подвалов, домов, из канализационных труб и других временных укрытий, вели прицельный огонь, и наши потери непрерывно росли».
Сводка Верховного командования вермахта (ОКВ) за 22 июня сообщала: «Создается впечатление, что противник после первоначального замешательства начинает оказывать все более упорное сопротивление». С этим согласен и начальник штаба ОКВ Гальдер: «После первоначального «столбняка», вызванного внезапностью нападения, противник перешел к активным действиям».

Для солдат 45-й дивизии вермахта начало войны оказалось совсем безрадостным: 21 офицер и 290 унтер-офицеров (сержантов), не считая солдат, погибли в ее первый же день. За первые сутки боев в России дивизия потеряла почти столько же солдат и офицеров, сколько за все шесть недель французской кампании.

Самыми успешными действиями войск вермахта были операцию по окружению и разгрому советских дивизий в «котлах» 1941-го года. В самых крупных из них - Киевском, Минском, Вяземском - советские войска потеряли сотни тысяч солдат и офицеров. Но какую цену за это заплатил вермахт?

Генерал Гюнтер Блюментритт, начальник штаба 4-й армии: «Поведение русских даже в первом бою разительно отличалось от поведения поляков и союзников, потерпевших поражение на Западном фронте. Даже оказавшись в кольце окружения, русские стойко оборонялись».

Автор книги пишет: «Опыт польской и западной кампаний подсказывал, что успех стратегии блицкрига заключается в получении преимуществ более искусным маневрированием. Даже если оставить за скобками ресурсы, боевой дух и воля к сопротивлению противника неизбежно будут сломлены под напором громадных и бессмысленных потерь. Отсюда логически вытекает массовая сдача в плен оказавшихся в окружении деморализованных солдат. В России же эти «азбучные» истины оказались поставлены с ног на голову отчаянным, доходившим порой до фанатизма сопротивлением русских в, казалось, безнадежнейших ситуациях. Вот поэтому половина наступательного потенциала немцев и ушла не на продвижение к поставленной цели, а на закрепление уже имевшихся успехов».

Командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, в ходе операции по уничтожению советских войск в Смоленском «котле» писал об их попытках вырваться из окружения: «Весьма значимый успех для получившего такой сокрушительный удар противника!». Кольцо окружения не было сплошным. Два дня спустя фон Бок сокрушался: «До сих пор не удалось заделать брешь на восточном участке Смоленского котла». Той ночью из окружения сумели выйти примерно 5 советских дивизий. Еще три дивизии прорвались на следующий день.

Об уровне немецких потерь свидетельствует сообщение штаба 7-й танковой дивизии, что в строю осталось всего 118 танков. 166 машин было подбито (хотя 96 подлежали ремонту). 2-я рота 1-го батальона полка «Великая Германия» всего за 5 дней боев на удержание линии Смоленского «котла» потеряла 40 человек при штатной численности роты в 176 солдат и офицеров.

Постепенно менялось и восприятие войны с Советским союзом у рядовых немецких солдат. Безудержный оптимизм первых дней боев сменился осознанием того, что «что-то идет не так». Потом пришли безразличие и апатия. Мнение одного из немецких офицеров: «Эти огромные расстояния пугают и деморализуют солдат. Равнины, равнины, конца им нет и не будет. Именно это и сводит с ума».

Постоянное беспокойство доставляли войскам и действия партизан, число которых росло по мере уничтожения «котлов». Если поначалу их количество и активность были ничтожны, то после окончания боев в киевском «котле» число партизан на участке группы армий «Юг» значительно возросло. На участке группы армий «Центр» они взяли под контроль 45% захваченных немцами территорий.

Кампания, затянувшаяся долгим уничтожением окруженных советских войск, вызывала все больше ассоциаций с армией Наполеона и страхов перед русской зимой. Один из солдат группы армий «Центр» 20 августа сетовал: «Потери жуткие, не сравнить с теми, что были во Франции». Его рота, начиная с 23 июля, участвовала в боях за «танковую автостраду № 1». «Сегодня дорога наша, завтра ее забирают русские, потом снова мы, и так далее». Победа уже не казалась столь недалекой. Напротив, отчаянное сопротивление противника подрывало боевой дух, внушало отнюдь не оптимистические мысли. «Никого еще не видел злее этих русских. Настоящие цепные псы! Никогда не знаешь, что от них ожидать. И откуда у них только берутся танки и все остальное?!»

За первые месяцы кампании была серьезно подорвана боеспособность танковых частей группы армий «Центр». К сентябрю 41-го 30% танков были уничтожены, а 23% машин находились в ремонте. Почти половина всех танковых дивизий, предусмотренных для участия в операции «Тайфун», располагали лишь третью от первоначального числа боеготовых машин. К 15 сентября 1941 года группа армий «Центр» располагала в общей сложности 1346 боеготовыми танками, в то время как на начало кампании в России эта цифра составляла 2609 единиц.

Потери личного состава были не менее тяжелыми. К началу наступления на Москву немецкие части лишились примерно трети офицерского состава. Общие потери в живой силе к этому моменту достигли примерно полумиллиона человек, что эквивалентно потере 30 дивизий. Если же учесть, что только 64% от общего состава пехотной дивизии, то есть 10840 человек, являлись непосредственно «бойцами», а остальные 36% приходились на тыловые и вспомогательные службы, то станет ясно, что боеспособность немецких войск снизилась еще сильнее.

Так ситуацию на Восточном фронте оценил один из немецких солдат: «Россия, отсюда приходят только дурные вести, и мы до сих пор ничего не знаем о тебе. А ты тем временем поглощаешь нас, растворяя в своих неприветливых вязких просторах».

О русских солдатах

Первоначальное представление о населении России определялось немецкой идеологией того времени, которая считала славян «недочеловеками». Однако опыт первых боев внес в эти представления свои коррективы.
Генерал-майор Гофман фон Вальдау, начальник штаба командования люфтваффе через 9 дней после начала войны писал в своем дневнике: «Качественный уровень советских летчиков куда выше ожидаемого... Ожесточенное сопротивление, его массовый характер не соответствуют нашим первоначальным предположениям». Подтверждением этого стали первые воздушные тараны. Кершоу приводит слова одного полковника люфтваффе: «Советские пилоты - фаталисты, они сражаются до конца без какой-либо надежды на победу и даже на выживание». Стоит заметить, что в первый день войны с Советским Союзом люфтваффе потеряли до 300 самолетов. Никогда до этого ВВС Германии не несли таких больших единовременных потерь.

В Германии радио кричало о том, что снаряды «немецких танков не только поджигают, но и насквозь прошивают русские машины». Но солдаты рассказывали друг другу о русских танках, которые невозможно было пробить даже выстрелами в упор - снаряды рикошетили от брони. Лейтенант Гельмут Ритген из 6-й танковой дивизии признавался, что в столкновении с новыми и неизвестными танками русских: «...в корне изменилось само понятие ведения танковой войны, машины КВ ознаменовали совершенно иной уровень вооружений, бронезащиты и веса танков. Немецкие танки вмиг перешли в разряд исключительно противопехотного оружия...» Танкист 12-й танковой дивизии Ганс Беккер: «На Восточном фронте мне повстречались люди, которых можно назвать особой расой. Уже первая атака обернулась сражением не на жизнь, а на смерть».

Артиллерист противотанкового орудия вспоминает о том, какое неизгладимое впечатление на него и его товарищей произвело отчаянное сопротивление русских в первые часы войны: «Во время атаки мы наткнулись на легкий русский танк Т-26, мы тут же его щелкнули прямо из 37-миллиметровки. Когда мы стали приближаться, из люка башни высунулся по пояс русский и открыл по нам стрельбу из пистолета. Вскоре выяснилось, что он был без ног, их ему оторвало, когда танк был подбит. И, невзирая на это, он палил по нам из пистолета!»

Автор книги «1941 год глазами немцев» приводит слова офицера, служившего в танковом подразделении на участке группы армий «Центр», который поделился своим мнением с военным корреспондентом Курицио Малапарте: «Он рассуждал, как солдат, избегая эпитетов и метафор, ограничиваясь лишь аргументацией, непосредственно имевшей отношение к обсуждаемым вопросам. «Мы почти не брали пленных, потому что русские всегда дрались до последнего солдата. Они не сдавались. Их закалку с нашей не сравнить...»

Гнетущее впечатление на наступающие войска производили и такие эпизоды: после успешного прорыва приграничной обороны, 3-й батальон 18-го пехотного полка группы армий «Центр», насчитывавший 800 человек, был обстрелян подразделением из 5 солдат. «Я не ожидал ничего подобного, - признавался командир батальона майор Нойхоф своему батальонному врачу. - Это же чистейшее самоубийство атаковать силы батальона пятеркой бойцов».

В середине ноября 1941-го года один пехотный офицер 7-й танковой дивизии, когда его подразделение ворвалось на обороняемые русскими позиции в деревне у реки Лама, описывал сопротивление красноармейцев. «В такое просто не поверишь, пока своими глазами не увидишь. Солдаты Красной Армии, даже заживо сгорая, продолжали стрелять из полыхавших домов».

Зима 41-го

В немецких войсках быстро вошла в обиход поговорка «Лучше три французских кампании, чем одна русская». «Здесь нам недоставало удобных французских кроватей и поражало однообразие местности». «Перспективы оказаться в Ленинграде обернулись бесконечным сидением в пронумерованных окопах».

Высокие потери вермахта, отсутствие зимнего обмундирования и неподготовленность немецкой техники к боевым действиям в условиях русской зимы постепенно позволили перехватить инициативу советским войскам. За трехнедельный период с 15 ноября по 5 декабря 1941 года русские ВВС совершили 15 840 боевых вылетов, тогда как люфтваффе лишь 3500, что еще больше деморализовало противника.

Ефрейтор Фриц Зигель в своем письме домой от 6 декабря писал:«Боже мой, что же эти русские задумали сделать с нами? Хорошо бы, если бы там наверху хотя бы прислушались к нам, иначе всем нам здесь придется подохнуть"

Предлагаемый читателям материал представляет собой выдержки из дневников, писем и воспоминаний немецких солдат, офицеров и генералов, впервые столкнувшихся с русским народом в годы Отечественной войны 1941-1945 годов. По существу, перед нами свидетельства массовых встреч народа с народом, России с Западом, которые не теряют своей актуальности и в наши дни.

Немцы о русском характере

Из этой борьбы против русской земли и против русской природы едва ли немцы выйдут победителями. Сколько детей, сколько женщин, и все рожают, и все приносят плоды, несмотря на войну и грабежи, несмотря на разрушение и смерть! Здесь мы боремся не против людей, а против природы. При этом я снова вынужден признаваться сам себе, что эта страна с каждым днём становится мне всё милее.

Лейтенант К. Ф. Бранд

Они думают иначе, чем мы. И не трудись — русского ты всё равно никогда не поймёшь!

Офицер Малапар

Я знаю, как рискованно описывать нашумевшего «русского человека», это неясное видение философствующих и политиканствующих литераторов, которое очень пригодно для того, чтобы его, как платяную вешалку, обвешивать всеми сомнениями, которые возникают у человека с Запада, чем дальше он продвигается на Восток. Всё же этот «русский человек» не только литературная выдумка, хотя и здесь, как и всюду, люди различны и к общему знаменателю неприводимы. Лишь с этой оговоркой будем мы говорить о русском человеке.

Пастор Г. Голлвицер

Они так многосторонни, что почти каждый из них описывает полный круг человеческих качеств. Среди них можно найти всяких, от жестокого грубияна до Святого Франциска Ассизского. Вот почему их нельзя описать несколькими словами. Чтобы описать русских, надо использовать все существующие эпитеты. Я могу о них сказать, что они мне нравятся, они мне не нравятся, я перед ними преклоняюсь, я их ненавижу, они меня трогают, они меня пугают, я ими восхищаюсь, они во мне вызывают отвращение!

Менее вдумчивого человека такой характер выводит из себя и заставляет воскликнуть: Незаконченный, хаотический, непонятный народ!

Майор К. Кюнер

Немцы о России

Россия лежит между Востоком и Западом — это старая мысль, но я не могу сказать ничего нового об этой стране. Полумрак Востока и ясность Запада создали этот двойственный свет, эту хрустальную ясность разума и загадочную глубину души. Они находятся между духом Европы, сильным по форме и слабым в углублённом созерцании, и духом Азии, который лишён формы и ясных очертаний. Я думаю, их души влечёт больше Азия, но судьба и история — и даже эта война — приближает их к Европе. И так как здесь, в России, всюду много не поддающихся учёту сил, даже в политике и хозяйстве, то не может быть единого мнения ни о её людях, ни о их жизни… Русские всё измеряют расстоянием. Они всегда должны с ним считаться. Здесь часто родственники живут далеко друг от друга, солдаты с Украины служат в Москве, студенты из Одессы учатся в Киеве. Здесь можно ехать часами, никуда не приехав. Они живут в пространстве, как звёзды в ночном небе, как моряки на море; и так, как необъятен простор, так же безграничен и человек, — всё у него в руках, и ничего у него нет. Широта и простор природы определяют судьбу этой страны и этих людей. На больших просторах медленнее протекает история.

Майор К.Кюнер

Это мнение находит подтверждение и в других источниках. Немецкий штабной солдат, сравнивая Германию и Россию, обращает внимание на несоизмеримость этих двух величин. Немецкое наступление на Россию представилось ему соприкосновением ограниченного с безграничным.

Сталин является властелином азиатской безграничности — это враг, с которым силам, наступающим из ограниченных, расчленённых пространств, не справиться…

Солдат К. Маттис

Мы вступили в бой с врагом, которого мы, находясь в плену европейских жизненных понятий, вообще не понимали. В этом рок нашей стратегии, она, строго говоря, совершенно случайна, как приключение на Марсе.

Солдат К. Маттис

Немцы о милосердии русских

Необъяснимость русского характера и поведения нередко ставила в тупик немцев. Русские оказывают гостеприимство не только в своих домах, они выходят навстречу с молоком и хлебом. В декабре 1941 года при отступлении из Борисова в одной оставленной войсками деревне старушка вынесла хлеб и кувшин молока. «Война, война», — повторяла она в слезах. Русские с одинаковым добродушием относились и к побеждающим, и к побеждённым немцам. Русские крестьяне миролюбивы и добродушны… Когда мы во время переходов испытываем жажду, мы заходим в их избы, и они дают нам молоко, будто паломникам. Для них каждый человек нуждающийся. Как часто я видел русских крестьянок, голосивших над ранеными немецкими солдатами, как будто это были их собственные сыновья…

Майор К. Кюнер

Странным кажется отсутствие вражды у русской женщины к солдатам той армии, с которой борются её сыновья: Старая Александра из крепких ниток… вяжет мне носки. Кроме того, добродушная старуха варит картофель для меня. Сегодня в крышке моего котелка я нашел даже кусок солёного мяса. Вероятно, у неё есть где-то спрятанные запасы. Иначе не понять, как эти люди здесь живут. В сарае у Александры стоит коза. Коров у многих нет. И при всем том эти бедные люди делятся своим последним добром с нами. Делают ли они это из страха или действительно у этого народа врождённое чувство самопожертвования? Или же они это делают по добродушию или даже из любви? Александра, ей 77 лет, как она мне сказала, безграмотна. Она не умеет ни читать, ни писать. После смерти мужа она живёт одна. Трое детей умерли, остальные трое уехали в Москву. Ясно, что оба ее сына в армии. Она знает, что мы против них сражаемся, и всё-таки она для меня вяжет носки. Чувство вражды ей, вероятно, незнакомо.

Санитар Михельс

В первые месяцы войны деревенские женщины… спешили с едой для военнопленных. «О, бедные!» — приговаривали они. Они также приносили пищу для немецких конвоиров, сидящих в центре небольших скверов на скамейках вокруг белых статуй Ленина и Сталина, сброшенных в грязь…

Офицер Малапарт

Ненависть в течение продолжительного времени… не в русском характере. Это особенно ясно на примере того, как быстро исчез психоз ненависти у простых советских людей по отношению к немцам во время Второй мировой войны. При этом сыграло роль… сочувствие, материнское чувство русской сельской женщины, а также молодых девушек по отношению к пленным. Западноевропейская женщина, встретившаяся с Красной Армией в Венгрии, удивляется: «Разве это не странно — большинство из них не испытывают никакой ненависти даже к немцам: откуда у них берётся эта непоколебимая вера в человеческое добро, это неисчерпаемое терпение, эта самоотверженность и кроткая покорность…

Немцы о русской жертвенности

Жертвенность не раз отмечена немцами в русских людях. От народа, официально не признающего духовных ценностей, как будто нельзя ждать ни благородства, ни русский характер, ни жертвенности. Однако немецкий офицер поражён при допросе пленной партизанки:

Неужели можно требовать от человека, воспитанного в материализме, так много жертвенности ради идеалов!

Майор К. Кюнер

Вероятно, это восклицание можно отнести ко всему русскому народу, по-видимому сохранившему в себе эти черты, несмотря на ломку внутренних православных устоев жизни, и, по-видимому, жертвенность, отзывчивость и подобные им качества характерны для русских в высокой степени. Они отчасти подчеркиваются отношением самих русских к западным народам.

Как только русские входят в контакт с западными людьми, они их коротко определяют словами «сухой народ» или «бессердечный народ». Весь эгоизм и материализм Запада заключен в определении «сухой народ»

Выносливость, душевная сила и в то же время покорность также обращают на себя внимание иностранцев.

Русский народ, особенно больших просторов, степей, полей и сёл, является одним из наиболее здоровых, радостных и умудрённых на земле. Он способен сопротивляться власти страха с согнутой спиной. В нём столько веры и древности, что из него, вероятно, может изойти самый справедливый порядок в мире»

Солдат Матисс

Пример двойственности русской души, в которой сочетаются и жалость, и жестокость одновременно:

Когда уже в лагере пленным дали супу и хлеба, один русский отдал кусок от своей порции. Так же поступили и многие другие, так что перед нами оказалось столько хлеба, что мы не могли его съесть… Мы только качали головами. Кто их может понять, этих русских? Одних они расстреливают и могут даже над этим презрительно смеяться, другим они дают вволю супу и делятся с ними даже своей собственной дневной порцией хлеба.

Немка М. Гертнер

Присматриваясь ближе к русским, немец вновь отметит их резкие крайности, невозможность их полностью постигнуть:

Русская душа! Она переходит от нежнейших, мягких звуков до дикого фортиссимо, трудно только эту музыку и особенно моменты её перехода предугадать… Слова одного старого консула остаются символичными: «Я недостаточно знаю русских — я живу среди них всего тридцать лет.

Генерал Швеппенбург

Немцы о недостатках русских

От самих же немцев мы слышим объяснение тому, что нередко русских упрекают в склонности к воровству.

Кто пережил послевоенные годы в Германии, тот, как и мы в лагерях, убедился, что нужда разрушает сильное чувство собственности даже у людей, которым воровство было чуждо с детства. Улучшение жизненных условий быстро исправило бы этот недостаток у большинства, и то же случилось бы и в России, как это было до большевиков. Не шаткие понятия и не появившееся под влиянием социализма недостаточное уважение к чужой собственности заставляют людей воровать, а нужда.

Военнопленный Голлвицер

Чаще всего беспомощно спрашиваешь себя: почему здесь не говорят правды? …Это можно было бы объяснить тем, что русским крайне трудно сказать «нет». Их «нет», правда, прославилось во всем мире, однако это, кажется, больше советская, чем русская особенность. Русский всеми силами избегает необходимости отказа в какой-либо просьбе. Во всяком случае, когда у него зашевелится сочувствие, а это у него бывает нередко. Разочаровать нуждающегося человека кажется ему несправедливым, во избежание этого он готов на любую ложь. А там, где отсутствует сочувствие, ложь является, по крайней мере, удобным средством избавить себя от надоедливых просьб.

В Восточной Европе матушка-водка веками исполняет большую службу. Она обогревает людей, когда им холодно, сушит их слёзы, когда им грустно, обманывает желудки, когда они голодны, и даёт ту каплю счастья, которая каждому в жизни необходима и которую трудно получить в полуцивилизованных странах. В Восточной Европе водка — это театр, кино, концерт и цирк, она заменяет книги для безграмотных, делает героев из малодушных трусов и является тем утешением, которое заставляет забыть все заботы. Где в мире найти другую такую йоту счастья, причем такую дешёвую?

Народ… ах да, прославленный русский народ!.. Я несколько лет производил выдачу заработной платы в одном рабочем лагере и соприкасался с русскими всех слоев. Есть среди них прекрасные люди, но здесь почти невозможно остаться безупречно честным человеком. Я постоянно поражался, что под таким давлением этот народ сохранил столько человечности во всех отношениях и столько естественности. У женщин это заметно ещё больше, чем у мужчин, у старых, конечно, больше, чем у молодых, у крестьян больше, чем у рабочих, но нет слоя, в котором бы это совсем отсутствовало. Это чудесный народ, и он заслуживает, чтобы его любили.

Военнопленный Голлвицер

По пути из русского плена домой в памяти немецкого солдата-священника всплывают впечатления последних лет в русском плену.

Военный священник Франц

Немцы о русских женщинах

О высокой нравственности и морали русской женщины можно написать отдельную главу. Иностранные авторы оставили ей ценный памятник в своих воспоминаниях о России. На немецкого доктора Ейриха произвели глубокое впечатление неожиданные результаты осмотра: 99 процентов девушек в возрасте от 18 до 35 лет оказались девственницами… Он думает, что в Орле было бы невозможно найти девушек для публичного дома.

Голоса женщин, в особенности девушек, собственно немелодичны, однако приятны. В них скрыта какая-то сила и радость. Кажется, что слышишь звенящей какую-то глубокую струну жизни. Кажется, что конструктивные схематические изменения в мире проходят мимо этих сил природы, их не касаясь…

Писатель Юнгер

Между прочим, мне рассказывал штабной врач фон Гревениц, что во время медицинского осмотра преобладающее большинство девушек оказались девственницами. Это видно также по физиономиям, но трудно сказать, можно ли прочесть по лбу или по глазам — это блеск чистоты, которой окружено лицо. Его свет не имеет в себе мерцания деятельной добродетели, а скорее напоминает отражение лунного света. Однако как раз поэтому чувствуешь большую силу этого света…

Писатель Юнгер

О женственных русских женщинах (если я могу так выразиться) у меня создалось впечатление, что они своей особой внутренней силой держат под моральным контролем тех русских, которых можно считать варварами.

Военный священник Франц

Слова другого немецкого солдата звучат заключением к теме о нравственности и достоинстве русской женщины:

Что рассказала нам пропаганда о русской женщине? И какой мы её нашли? Я думаю, что вряд ли найдётся немецкий солдат, побывавший в России, который не научился бы ценить и уважать русскую женщину.

Солдат Михельс

Описывая девяностолетнюю старуху, которая в течение своей жизни ни разу не покинула своей деревни и поэтому не знала мира, находящегося вне деревни, немецкий офицер говорит:

Я думаю даже, что она гораздо более счастлива, чем мы: она полна счастьем жизни, протекающей в непосредственной близости к природе; она счастлива неисчерпаемой силой своей простоты.

Майор К.Кюнер

О простых, цельных чувствах у русских находим в воспоминаниях другого немца.

Я разговариваю с Анной, старшей дочерью, — пишет он. — Она еще не замужем. Почему она не оставит эту бедную землю? — спрашиваю я её и показываю фотографии из Германии. Девушка показывает на свою мать и на сестёр и объясняет, что ей лучше всего среди близких. Мне кажется, что у этих людей есть только одно желание: любить друг друга и жить для своих ближних.

Немцы о русской простоте, уме и таланте

Немецкие офицеры иногда не знают, как отвечать на немудрёные вопросы рядовых русских людей.

Генерал со своей свитой проезжает мимо русского пленного, пасущего овец, предназначенных для немецкой кухни. — «Вот глупа, — начал пленный излагать свои мысли, — но мирная, а люди, господин? Почему люди столь немирны? Почему они убивают друг друга?!»… На его последний вопрос мы не смогли ответить. Его слова шли из глубины души простого русского человека.

Генерал Швеппенбург

Непосредственность и простота русских заставляют немца воскликнуть:

Русские не вырастают. Они остаются детьми… Если вы посмотрите на русскую массу с этой точки зрения, вы и поймёте их, и простите им многое.

Близостью к гармоничной, чистой, но и суровой природе иностранные очевидцы пытаются объяснить и храбрость, и выносливость, и нетребовательность русских.

Храбрость русских основана на их нетребовательности к жизни, на их органической связи с природой. А природа эта говорит им о лишениях, борьбе и смерти, которым подвержен человек.

Майор К.Кюнер

Нередко немцы отмечали исключительную работоспособность русских, способность их к импровизации, сметливость, приспособляемость, любопытство ко всему, и особенно к знаниям.

Чисто физическая работоспособность советских рабочих и русской женщины стоит вне всякого сомнения.

Генерал Швеппенбург

Особенно следует подчеркнуть искусство импровизации у советских людей, всё равно, чего бы это ни касалось.

Генерал Фреттер-Пико

О сметливости и проявляемом русскими интересе ко всему:

Большинство из них проявляет интерес ко всему гораздо больший, чем наши рабочие или крестьяне; они все отличаются быстротой восприятия и практическим умом.

Унтер-офицер Гогофф

Переоценка приобретённых в школе знаний часто является препятствием для европейца в его понимании «необразованного» русского… Поразительным и благотворным явилось для меня, как учителя, открытие, что человек без всякого школьного образования может разбираться в самых глубоких проблемах жизни истинно по-философски и при этом обладает такими знаниями, в которых ему может позавидовать какой-нибудь академик европейской известности… У русских прежде всего отсутствует эта типично европейская усталость перед проблемами жизни, которую мы часто только с трудом преодолеваем. Их любознательность не знает пределов… Образованность настоящей русской интеллигенции напоминает мне идеальные типы людей ренессанса, уделом которых была универсальность знаний, не имеющая ничего общего, «обо всём понемножку.

Швейцарец Юкер, проживший в России 16 лет

Другой немец из народа удивлён знакомством молодой русской с отечественной и иностранной литературой:

Из разговора с 22-летней русской, которая закончила только народную школу, я узнал, что она знала Гёте и Шиллера, не говоря уже о том, что она хорошо разбиралась в отечественной литературе. Когда я по этому поводу выразил своё удивление д-ру Гейнриху В., который знал русский язык и лучше понимал русских, он справедливо заметил: «Разница между немецким и русским народом заключается в том, что мы держим наших классиков в роскошных переплётах в книжных шкафах и их не читаем, в то время как русские печатают своих классиков на газетной бумаге и издают изданиями, но зато несут их в народ и читают.

Военный священник Франц

О талантах, способных проявляться даже в невыгодной обстановке, свидетельствует пространное описание немецким солдатом концерта, устроенного в Пскове 25 июля 1942 года.

Я сел сзади среди деревенских девушек в пёстрых ситцевых платьях… Вышел конферансье, прочёл длинную программу, сделал ещё длиннее объяснение к ней. Затем двое мужчин, по одному с каждой стороны, раздвинули занавес, и перед публикой предстала очень бедная декорация к опере Корсакова. Один рояль заменял оркестр… Пели главным образом две певицы… Но произошло нечто такое, что было бы не по силам ни одной европейской опере. Обе певицы, полные и уверенные в себе, даже в трагических моментах пели и играли с большой и ясной простотой… движения и голос сливались воедино. Они поддерживали и дополняли друг друга: под конец пели даже их лица, не говоря уже о глазах. Убогая обстановка, одинокий рояль, и, однако же, была полнота впечатления. Никакой блестящий реквизит, никакая сотня инструментов не смогли бы способствовать лучшему впечатлению. После этого появился певец в серых полосатых брюках, бархатном пиджаке и в старомодном стоячем воротничке. Когда, так разодетый, он с какой- то трогательной беспомощностью вышел на середину сцены и трижды поклонился, в зале среди офицеров и солдат послышался смех. Он начал украинскую народную песню, и, как только раздался его мелодичный и мощный голос, зал замер. Несколько простых жестов сопровождали песню, а глаза певца делали её видимой. Во время второй песни вдруг во всём зале потух свет. В нём господствовал только голос. В темноте он пропел около часа. По окончании одной песни русские деревенские девушки, сидевшие за мной, передо мной и рядом, повскакивали и начали аплодировать и топать ногами. Началась суматоха долго не прекращавшихся аплодисментов, как будто тёмная сцена была залита светом фантастических, немыслимых пейзажей. Я ни слова не понял, но я всё видел.

Солдат Маттис

Народные песни, отражающие характер и историю народа, больше всего обращают на себя внимание очевидцев.

В настоящей русской народной песне, а не в сентиментальных романсах отражена вся русская «широкая» натура с её нежностью, дикостью, глубиной, душевностью, близостью к природе, весёлым юмором, бесконечным исканием, грустью и сияющей радостью, а также с их неумирающей тоской по красивому и доброму.

Немецкие песни наполнены настроением, русские — рассказом. В своих песнях и хорах Россия обладает большой мощью.

Майор К. Кюнер

Немцы о вере русских

Яркий пример такого состояния представляет для нас сельская учительница, которую хорошо знал немецкий офицер и которая, по-видимому, поддерживала постоянную связь с ближайшим партизанским отрядом.

Ия говорила со мной о русских иконах. Имена великих иконописцев здесь неизвестны. Они посвятили свое искусство благочестивому делу и остались в неизвестности. Всё личное должно отступить перед требованием святого. Фигуры на иконах бесформенные. Они производят впечатление неизвестности. Но они и не должны иметь красивых тел. Рядом со святым телесное не имеет никакого значения. В этом искусстве было бы немыслимо, чтобы красивая женщина являлась моделью Мадонны, как это было у великих итальянцев. Здесь это было бы кощунством, так как это ведь человеческое тело. Ничего нельзя знать, всему следует верить. Вот в чём секрет иконы. «Ты веришь в икону?» Ия не отвечала. «Зачем ты тогда её украшаешь?» Она бы, конечно, могла ответить: «Я не знаю. Иногда я это делаю. Мне делается страшно, когда я этого не делаю. А иногда мне просто хочется это делать». Какой раздвоенной, беспокойной должна ты быть, Ия. Тяготение к Богу и возмущение против Него в одном и том же сердце. «Во что же ты веришь?» — «Ни во что».— Она сказала это с такой тяжестью и глубиной, что у меня осталось впечатление, что эти люди принимают так же неверие свое, как веру. Отпавший человек и дальше несёт в себе старое наследие смирения и веры.

Майор К. Кюнер

Русских трудно сравнить с другими народами. Мистицизм в русском человеке продолжает ставить вопрос смутному понятию о Боге и остаткам христианско-религиозного чувства.

Генерал Швеппенбург

О молодёжи, ищущей смысла жизни, не удовлетворяющейся схематичным и мёртвым материализмом, находим и другие свидетельства. Вероятно, путь комсомольца, попавшего в концлагерь за распространение Евангелия, стал путём некоторой части русской молодёжи. В очень бедном материале, который опубликован очевидцами на Западе, мы находим три подтверждения того, что православная вера в какой-то степени передалась старшим поколениям молодёжи и что малочисленные и, несомненно, одинокие молодые люди, которые обрели веру, иногда готовы мужественно отстаивать её, не страшась ни заключения, ни каторги. Вот довольно обстоятельное свидетельство одной немки, вернувшейся на родину из лагеря в Воркуте:

Меня очень поразили целостные личности этих верующих. Это были крестьянские девушки, интеллигенты разных возрастов, хотя преобладала молодёжь. Они предпочитали Евангелие от Иоанна. Знали его наизусть. Студенты жили с ними в большой дружбе, обещали им, что в будущей России будет полнейшая свобода и в религиозном отношении. То, что многих из русской молодёжи, уверовавших в Бога, ждал арест и концентрационный лагерь, подтверждается немцами, вернувшимися из России уже после Второй мировой войны. Они встречали в концлагерях верующих людей и описывают их так: Мы завидовали верующим. Мы их считали счастливыми. Верующих поддерживала их глубокая вера, она же помогала им с лёгкостью переносить все тяжести лагерной жизни. Никто, например, не мог заставить их в воскресенье выйти на работу. В столовой перед обедом они обязательно молятся… Они молятся всё своё свободное время… Такой верой нельзя не восхищаться, ей нельзя не завидовать… Каждый человек, будь то поляк, немец, христианин или же еврей, когда обращался за помощью к верующему, всегда получал её. Верующий делился последним куском хлеба….

Вероятно, в отдельных случаях верующие завоевали уважение и сочувствие не только у заключённых, но и у лагерного начальства:

В их бригаде было несколько женщин, которые, будучи глубоко религиозными, отказывались работать в большие церковные праздники. Начальство и охрана мирились с этим и не выдавали их.

Символом России военного времени может послужить следующее впечатление немецкого офицера, случайно вошедшего в выгоревшую церковь:

Мы входим, как туристы, на несколько минут в церковь через открытую дверь. На полу лежат обгорелые балки и обломки камней. От сотрясений или от пожара осыпалась со стен штукатурка. На стенах появились краски, заштукатуренные фрески, изображающие святых, и орнаменты. И посреди развалин, на обугленных балках стоят две крестьянки и молятся.

Майор К. Кюнер

—————————

Подготовка текста — В. Дробышев . По материалам журнала «Славянка »

Мы сражались на Восточном фронте

Война глазами солдат вермахта

Виталий Баранов

© Виталий Баранов, 2017

ISBN 978-5-4485-0647-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

В основу книги легли дневники солдат, унтер-офицеров и офицеров немецкой армии, которые принимали участие на советско-германском фронте в годы Великой Отечественной войны. Почти все авторы дневников завершили свой жизненный путь при завоевании «жизненного пространства» на нашей земле.

Дневники были найдены военнослужащими Красной Армии на различных участках советско-германского фронта и переданы разведывательным органам для перевода и изучения их содержания.

В дневниках описываются боевые действия, быт немецких войск, представителями различных родов войск: пехоты, танковых войск и авиации. Описаны подвиги неизвестных бойцов и командиров Красной Армии, а также некоторые негативные моменты гражданского населения и военнослужащих.

Из дневника ефрейтора 402-го велобата, убитого 10.10.1941 года в районе севернее Нов. Буря

Перевод с немецкого.

25.6.1941 года. Вечером вступление в Варвай. Днем и ночью охраняем перед городом. Отставшие от своих частей (русские) вступили в бой с нашим караулом. Тобиас Бартлан, Остарман тяжело ранены.

26.6.1941 года. Утром отдых. После полудня, в 14.00, приступаем к выполнению задачи в Вака. Взяли хороший темп. Вторая рота имеет потери. Отступление в лес. Тяжелая дуэль. Артиллерия бомбардирует полтора часа. Артиллерия противника, которая стреляла по нам, уничтожена прямым попаданием нашей артиллерии.

27.6.1941 года. С полудня дальнейшее наступление до Шауляй. Еще 25 км дальше. Охраняем до 4-х часов.

28.6.1941 года. В охранении. В 0.30 нас включили в состав ударной группы (Фораусабтейлунг). 1 АК (1 дивизия). Окружным путем достигли Риги (140 км). В Брауска Унтерцихер (4 группа) в разведке (взято в плен 80 человек и расстреляно). Сильный артобстрел. Атака авиации на танки. После обеда охраняем наступающую дивизию (опять пленные русские, отставшие от своих частей). Бой в домах.

29.6.1941 года. В 6 часов опять наступаем. 80 км до Риги. Перед городом Унтерцихер. Полдень, атака на город, которая была отбита. Большие потери 3-го взвода. После полудня 1-й взвод патрулирует, ищет гражданских. В 21.00 взвод охраняет мост. Бой с гражданскими. Взрыв моста.

30.6.1941 года. После охранения вступили в город. Пехота атакует русский полк. Тяжелая атака со стороны Риги на нас. Бомбардировка наших позиций 2 часа. В 2 часа нас сменила пехота. Унтерцихер. Ночью тяжелый артогонь по нашим позициям.

1.7.1941 года. Падение Риги. Дальнейшее наступление. Южнее Риги переправляемся через Двину на паромах и «штурмботе» (понтонные лодки). Наш батальон охраняет. Послана разведка в Югала для охранения обоих мостов. Рота не понесшая потерь усиливает нас. Охраняем этот район, пока дивизия не прошла через него.

2.7.1941 года. Охранение обоих мостов…

Из дневника убитого немецкого унтер-офицера Кимерта Оскар

13 июля 1941 года в 3.30 со старта Метан на машинах В 4-АС вылетели с задачей нападения на аэродром в местечке Грухе. В 4-БО-5, В 4-АС подлетают к аэродрому, но в этом месте нас окружают истребители, передо мною 2 истребителя, но мы их держим от себя подальше, в это время третий истребитель залетел на нас справа, а потом слева осыпая нас сильным пулеметным огнем. Наш самолет получает пробоины в механизм управления и правое окно, вследствие чего я получил сильный удар в голову и падаю назад. От удара я ничего не вижу, но чувствую, что вся голова облита кровью и теплые ручьи ее стекают по лицу. Поврежденные моторы моего самолета отказывают в работе и мы садимся на одну из лесных полян.

В момент приземления машина опрокинулась и от удара в землю, загорелась, я из машины вылезаю последним, а русские все еще продолжают нас обстреливать. Как только нам удалось выбраться из машины, мы бежим в лес и прячемся за деревьями, где в укрытом месте пилот самолета сделал мне перевязку. Находясь на незнакомой местности и не имея карты, мы не можем ориентироваться о месте своего нахождения, поэтому решили двигаться на запад и спустя около часа нашего движения, находим канал с водой, где я выбиваясь из сил намочил в воде шарф и охладил себе голову.

Раненый наблюдатель тоже выбился из сил, но мы продолжали движение лесом и в 10 часов утра решили зайти в один из населенных пунктов за получением воды. Следуя в поисках населенного пункта, мы заметили у каменоломни несколько домов, но прежде чем подойти к ним, мы решили понаблюдать за ними, но это продолжалось не долго, так как мучительная жажда пить заставила нас выйти из леса и пойти к домам, хотя особенного ничего возле них мы не наблюдали. Я совсем измученный и усталый заметил на одном из домов флаг Красного Креста, в результате чего появилась мысль, что мы спасены, но когда пришли к нему, то оказалось, что Красный Крест был не наш, а русский. Из числа находившегося там обслуживающего персонала некоторые немного говорили по-немецки и нашу просьбу удовлетворили, дав нам попить воды. Находясь у Красного Креста мы заметили, как к нему приближались русские вооруженные солдаты, в результате чего нам грозила опасность быть задержанными, но в последствии оказалось, что они нас не опознали о том, что мы являемся немцами, а мы воспользовавшись случаем сбежали и скрылись в лесу. При побеге наблюдатель выбился из сил и больше бежать не мог, но мы ему в этом помогали и вместе с ним пробежали 200-300 метров, бросились в кусты, где замаскировавшись, решили передохнуть, но комары не давали нам покоя. Русские очевидно потом поняли, что мы немцы, но преследовать нас в лесу очевидно побоялись. После небольшого отдыха мы продолжали движение дальше и в пути встретили хутор, хозяйка которого бедная эстонка дала нам хлеба и воды, получив хлеб и воду, мы продолжаем двигаться на юго-запад, имея цель выйти к морю.

С 14 июля 1941 года в 5.30 на пути нашего движения встречаем крестьянина-эстонца, который в беседе с нами не советует дальше двигаться на юг и запад, так как там якобы по его словам находятся русские укрепления и их фронт. Место, где мы находимся, называется Арва, недалеко от местечка Куртна, от него недалеко озеро. Крестьянин, с которым мы встретились дал нам хлеба и шпика и мы не много закусили и готовы продолжать движение дальше, но куда не знаем, так как не имеем никаких данных о месте нахождения своих. Крестьянин посоветовал нам подождать до следующего дня на месте, а он к этому времени узнает и сообщит нам данные о расположении русских войск и месте нахождения наших.

Приняв совет крестьянина, мы целый день находились в кустах у озера, а ночью спали в куче сена. Днем все время пролетают над нами эскадрильи русских истребителей. 15 июля 1941 года пришел к нам уже знакомый крестьянин, принес нам хлеб, шпик и молоко и сообщил, что русские отходят на север. Нас волнует отсутствие карты, без которой мы не можем ориентироваться, но крестьянин нам разъяснил, что в 3 км от нас на запад проходит полевая дорога, которая километрах в десяти выходит на главную дорогу, идущую с северо-востока на юг /из Нарвы на Тарту/. Мы продолжаем двигаться по лесам и полям и доходим до главной дороги, примерно в полдень, где обозначено, что до Тарту 135 км, до Нарвы 60 км, мы находимся около Пагари. У дороги находится хутор, мы подходим к нему, хозяева которого молодой мужчина и его мать, эстонцы, приняли нас. В беседе с ними они нам рассказали, что Тарту занят немцами, мы сами наблюдаем, как по дороге едут грузовые и легковые автомашины с грузом, большинство из которых вооружены пулеметами, как видно русские держат себя очень бодро. Русские машины проходят мимо нас, а мы уже лежим в 10 метрах от дороги в сарае и за всем движением наблюдаем, надеясь, что скоро наши войска будут продвигаться по дороге на север.

Нигде нет радио, вследствие чего никаких известий о положении наших войск мы не знаем, поэтому решили остаться у крестьянина Рейнхольд Мамон 16-18 июля в ожидании наших войск. Наблюдатель Кинурд от ранения болен и имеет большую температуру, но, несмотря на это мы продолжаем движение к Чудскому озеру, откуда хотим уехать на лодке. По убытии из хутора, где мы находились, его хозяин дал нам карту и мы 19 июля продолжаем движение к Илаке, где имеем цель переправиться в Васк-Нарва через реку и далее свернуть на запад. В Илака, некоторые мужчины в возрасте 20-30 лет сообщают нам о том, что они нас узнали, что мы являемся немцами. 19 июля 1941 года, мы все знаки различия и пуговицы отпарываем, чтобы нас хотя бы издали не могли узнать, что мы немецкие солдаты, а снаряжение одели под пиджаки. В Илаке нам дал покушать и попить один из эстонских офицеров резерва.